Парадные портреты

...действительно ли нарушается тайна, если свободно и честно говорят о долголетней супружеской несостоятельности Людовика XVI? Конечно же нет. Только  общество  XIX  столетия со своей болезненной чопорностью в отношении морально-сексуальных тем превращается в стыдливую мимозу при всякой попытке открытого обсуждения физиологических проблем. В XVIII же веке и ранее подобные вопросы - состоятельность короля как супруга, способность королевы родить ребенка или ее бесплодие - имели не частный, а важный политический,  государственные характер, поскольку касались наследования, а тем самым судьбы страны; постель столь же явно была связана с бытием человека, как и купель или гроб. В письмах Марии Терезии и Марии Антуанетты, проходящих через руки архивариев и копиистов, императрица Австрии и королева Франции совершенно  свободно  обсуждают во всех  подробностях это  странное супружество. Красноречиво описывает Мария Терезия дочери преимущества брачного ложа, намекает, как следует умело использовать любую возможность для интимного единения; дочь в свою очередь сообщает о появлении или задержке месячных недомоганий, о несостоятельности супруга, о каждом "un petit  mieux"* и, наконец, с  триумфом  о  беременности. Однажды даже автору "Ифигении", самому Глюку, доверяется передать интимные новости, поскольку он покидает Париж раньше курьера: в XVIII веке естественные вещи воспринимались совершенно естественно.

Если бы обо всех этих бесплодных попытках знала одна лишь мать! Нет, об этом судачат все камеристки,  все придворные дамы,  все кавалеры  и офицеры, знают об этом слуги и прачки Версаля, даже за своим столом королю приходится терпеть порой грубые шутки. Кроме того, поскольку способность Бурбона зачать наследника представляет собой факт  высокой  политической  важности,  все иностранные  дворы  проявляют  к этому вопросу особый интерес.  В донесениях прусского, саксонского, сардинского посланников  излагаются  подробности деликатного  дела: самый ревностный среди них, граф Аранда, испанский посланник, подкупает прислугу, с  тем чтобы она осматривала даже белье королевского ложа, дабы  с максимальной достоверностью  установить свершение некоего события физиологического свойства. Короли и князья Европы на раутах, за карточным столом, в письмах смеются над  своим незадачливым собратом; не только в  Версале - во  всем  Париже супружеская  несостоятельность короля является секретом полишинеля. Секрет этот обсуждается на улицах, памфлеты на эту тему передаются из рук в руки...

Не знай мы этих интимных недостатков, нам прежде всего был бы непонятен духовный  настрой Людовика  XVI. Ибо его манера держать себя прямо-таки с клинической однозначностью полностью соответствует всем типическим признакам комплекса неполноценности,  обусловленного половой  слабостью. Как в глубоко личной  жизни, так и в жизни  государственного деятеля этому человеку с заторможенными реакциями  недостает сил для творческих действий. Он не умеет показать себя с выгодной стороны, не может проявить свою  волю, настоять на своем. Неуклюже и робко, как бы тайно сконфуженный, он избегает  всякого общества, в особенности общения с женщинами, ибо этот по существу порядочный, прямой человек знает, что его несчастье известно каждому в Версале, и потому ироническая усмешка посвященного пугает его до полусмерти.
Иногда, собрав  все свои силы, он пытается показать свою  значительность, создать иллюзию  мужественности. Но при этом всегда немножко  пересаливает, становится грубым, резким, даже жестоким (характерная попытка спрятать свою сущность за хвастливым выпячиванием физической силы). Но все это так топорно, так примитивно, что никто не верит ему. И никогда не удается ему свободное, естественное поведение человека, обладающего чувством собственного  достоинства, поведение, полное величия. И вызвано это тем, что в спальне он не мужчина, поэтому-то  перед другими ему не  удается  показать себя королем.
...
     
Но Людовик XVI отнюдь не глупый и не ограниченный человек; подобно тому как близорукость делает его поведение неуверенным, так и робость, застенчивость, в конечном счете    определяемые, вероятно, половой неполноценностью, сковывают его духовно. Поддерживать  с кем-нибудь разговор этому болезненно робкому государю стоит каждый раз огромного  душевного напряжения. Осознавая этот свой недостаток, зная,  как  медленно, как тяжело он думает, Людовик XVI испытывает невыразимый страх перед остроумными, развязными людьми, которые за словом в  карман не лезут. Но стоит лишь дать ему время, чтобы упорядочить свои мысли, стоит лишь не настаивать на быстрых ответах, на скором решении, и он  удивит даже самого скептического собеседника, такого, например, как Иосиф  II или Петион, своим, правда, не сверкающим, не блестящим, но  основательным и прямолинейным здравым смыслом.
Как только ему удается счастливо преодолеть свою нервную робость, он ведет себя совершенно нормально. Вообще чтение и письмо он предпочитает разговору, ведь книги не торопят, не настаивают на быстрых решениях; Людовик XVI, этому трудно поверить, читает много и охотно, у него хорошие познания в истории и географии,  он непрерывно совершенствует свой английский, свою латынь, здесь ему помогает блестящая память. В документах и расходных книгах  Людовика XVI образцовый порядок; каждый вечер своим   четким, круглым, почти каллиграфическим почерком записывает он в дневник скудное содержание своей жизни ("застрелено шесть оленей", "принял слабительное"). И  несмотря на то что по наивной недальновидности автора в дневнике нет ни слова о событиях всемирно-исторического значения, этот документ производит потрясающее впечатление: так полно он   характеризует посредственный, не умеющий самостоятельно мыслить интеллект, который мог бы принадлежать, например, ординарному таможенному ревизору или канцелярскому  чиновнику, интеллект, способный лишь к чисто механической, подчиненной деятельности в тени эпохальных событий, к чему угодно, но только не к деятельности государя.